Когда я сам упёрся в этот потолок, мне дали понять предельно ясно: исключений не бывает. Что ж, я и не просил исключений. «Правила одинаковы для всех». Значит, обойти их тоже может каждый. Нужно только найти способ, который не нарушает ни одного соглашения.

Минский Бастион полвека был законсервирован, не позволяя использовать его содержимое во благо. Теперь он принадлежит белорусам. Технологии, хранившиеся внутри, юридически были бесхозны. Пока я не воспроизвёл ничего чужого, санкции на меня накладывать не за что. Когда начну, вот тогда Голицыну будет что сказать. А пока придётся терпеть.

Я снова достал магофон и набрал номер Коршунова. Родион, которого я уже поставил в известность о договорённости с Дитрихом, ответил немедленно.

— Согласуй с московским помощником Голицына время и технические детали по порталу. Пускай на той стороне членов Ордена ждут твои люди и транспорт. С рыцарями я отправлю кое-каких наших раненых. О них надо позаботиться. И ещё. Как только покинете Москву, сразу доложи мне лично.

— Сделаю, — произнёс Коршунов без лишних вопросов.

Разговор закончился так же коротко, как начинался.

Через несколько часов я уже стоял в портальном зале. Он располагался в центральном корпусе Бастиона, двумя этажами ниже поверхности. Массивная арка из тёмного сплава, испещрённая рунами, поднималась почти до потолка. Между её створками клубилась слабая полупрозрачная дымка, едва различимая в электрическом свете. Спящий портал.

Я наблюдал за процедурой запуска, стоя у стены с руками, скрещёнными на груди. Двое техников Бирмана колдовали у контрольной панели, вмурованной в стену справа от арки. Старший из них, седой латыш с обветренным лицом, вводил координаты Московского Бастиона: последовательность рунных символов, каждый из которых соответствовал определённому узлу портальной сети. Шестнадцать символов, набранных в строгом порядке. Ошибка в одном означала либо сбой, либо выход в пустоту между точками, что было равносильно смерти.

Когда последний символ встал на место, техник перевёл рычаг накопителя. Арка загудела, низкий вибрирующий звук прошёл по полу и поднялся через подошвы до колен. Руны на металле вспыхнули поочерёдно, от основания к замковому камню, выстраивая цепь. Дымка между створками начала густеть, мутнеть, приобретая серебристый оттенок. Через несколько секунд она стала непрозрачной и разгладилась, превратившись в вертикальную плоскость жидкого серебра, в которой не отражалось ничего.

— Канал стабилен, — доложил техник, не отрывая взгляда от приборов. — Москва подтвердила приём.

Рыцари выходили организованно, десятками, без спешки. Каждая группа формировалась заранее, старшие проверяли своих людей перед входом в портал. С ними шла небольшая колонна носилок: мои раненые, которым требовалась оперативная медицинская помощь. На той стороне их ждали люди Коршунова и транспорт до наших территорий.

Я следил за потоком, мысленно отсчитывая сотни. Рядом стоял Федот, молча наблюдавший за уходящими рыцарями с тем выражением лица, какое бывает у людей, ещё не привыкших считать вчерашних врагов своими.

— Келлер повесился, — негромко сообщил он, не поворачивая головы. — В камере, на ремне. Утром нашли.

Я помолчал. Капитан Рейнхольд Келлер, бывший телохранитель Конрада фон Штауфена. Мальчишка, который пришёл ко мне ночью и выдал позицию обесточенного участка стены, решив исход штурма. Человек, предавший то единственное, чему служил всю жизнь. Не из расчёта, не ради выгоды или карьеры у нового хозяина. Из отвращения к тем, кто, по его мнению, предал Орден раньше него. Из верности идее, которую остальные уже похоронили. Когда пыль осела, он оказался человеком в открытом море вдали от берегов: Орден уничтожен, а той правды, за которую он боролся, не существовало как институции. Осталась только пустота и ремень.

— Похороните по-человечески, — сказал я.

Федот кивнул.

Последние десятки проходили через портал. Я заметил Вашархейи, Трезорьера, который нёс под мышкой увесистый портфель с хозяйственной документацией и шёл с видом человека, отправляющегося на службу, а не в изгнание. За ним фон Брандт, грузный и лысеющий, привычно оглядывающий колонну с профессиональным прищуром снабженца.

Дитрих подошёл ко мне, когда в зале оставалось меньше двадцати человек. Маршал был в дорожном плаще поверх кирасы, на поясе — клинок и те самые мелкие устройства непонятного назначения, которые любой ортодокс счёл бы ересью. Взгляд был спокойным и собранным, без тени того надлома, который я видел у него в командном зале, когда самоуничтожение было уже запущено.

— Увидимся на той стороне, — произнёс он без пафоса, как человек, констатирующий маршрут. — Мои люди останутся здесь столько, сколько потребуется. Бирман знает, что делать.

— Хорошо.

Он коротко кивнул и шагнул к порталу. Остановился перед серебристой поверхностью на мгновение, потом вошёл, и серебро сомкнулось за его спиной без единого всплеска.

Техник проверил показания приборов и перевёл рычаг обратно. Руны на арке погасли одна за другой, серебряная плоскость помутнела, распалась на клочья дымки и растаяла. В зале стало тихо.