В коридоре послышался шум от множества колёсиков — лакей привёз шоколад. Распахнулись створки, вкатилась тележка с кофейником и чашками, крошечными, нежно-прозрачными, как лепесточки жасмина. Лакей, гибкий парнишка, поклёванный оспой столь жестоко, что и пудра не в силах была спасти, принялся разливать шоколад по чашечкам, пританцовывая от усердия. Шоколад пахнул дразняще, упоительно и лился такой тягучей медленной струёй — и доктор, и секретарь одновременно невольно сглотнули.

— U-la-la… Какой сюрприз, явиться домой с морозного ветра — и обрести на пороге нежданное счастье!

Два господина вошли в приёмную, оба в шубах, оба нарядные, во вскипающей пене испанских кружев, и со столь искусно напудренными и прорисованными лицами — несомненно высочайшего полёта птицы. Один был росл и румян — румянец пробивался даже через слой его пудры. Он тут же взял со столика чашечку и отпил глоток, и губы его из карминных сделались шоколадного колера. Второй был чуть выше его плеча, хоть и на каблучках — весь в золоте, и в мушках, и с муфточкой — сам обер-гофмаршал. Он, пусть и громко обрадовался шоколаду, пить не стал, побоялся, наверное, за обведённые помадой губы.

Доктор и секретарь вскочили с кресел, словно марионетки, поднятые кукловодом, и одновременно раскланялись.

— А вот и мой подарок для тебя, папа нуар! — обер-гофмаршал разглядел доктора и тут же, как ребёнок, хлопнул в ладоши — так обрадовался. — Вот он, мой вчерашний карточный долг. Отдаю! Ты же говорил, что доктор у тебя в крепости помер, так вот, забирай моего, он лучший, с лейденским дипломом, и не говори потом, что младший Лёвенвольд не возвращает долгов.

Папа нуар… Высокий, нарядный, румяный господин оказался не кто иной, как ужасный великий инквизитор, Андрей Иванович Ушаков. Доктор вгляделся в него, узнавая, — как-то прежде уже доводилось видеться. И Андрей Иванович вгляделся, узнавая, — этот дракон всегда всё помнил — и узнал.

— Что ж, граф, спасибо, сего лекаря я знаю, если сторгуемся с ним в цене — то и с тобой я в расчёте. Сам ведаешь, лекарь нынче пошёл балован, а казённое жалование мизер, особенно для тех, кто в Европах живал…

Лёвенвольд говорил по-немецки, папа нуар по-русски, но то было обычное дело при русском дворе, придворные говорили по-разному, по-русски, по-немецки, по-французски, по-цесарски, и даже на смеси всех четырёх языков, но понимали всегда всё.

Обер-гофмаршал не ответил ему ничего, только рассмеялся — словно звякнул серебряный колокольчик. И доктор молчал, потрясённый внезапным поворотом своей — то ли фортуны, то ли всё-таки ан-фортуны. Инквизитор поставил опустошённую чашечку на стол, салфеткой стёр с губ шоколадные усы, доктору сказал неторопливо:

— Дела прими у Хрущова, он проводит тебя. Если во всём сойдётесь — станешь наш.

Шуба колыхнулась, стукнула трость — чёрный папа уплыл прочь в своих чёрных водах. Обер-гофмаршал замер на мгновение в дверях, играя хвостиками муфты, бросил секретарю:

— Мальчик мой, я на каток, потом к герцогу — пускай не ищут… — И доктору, столь же быстро: — Прости, Яси, но всё же к лучшему вышло, правда? Bonne chasse!

Имелось в виду шаловливое придворное — удачной охоты!

И пропал — каблучки и тросточка застучали по коридору, переплетаясь с тяжким ушаковским шагом.

Тут же, словно из ниоткуда, как месяц из тумана, вышел обещанный Хрущов — белёсый, буланый, точно перхотью присыпанный, асессор Тайной канцелярии. Он, наверное, просто шёл след в след за хозяином, но доктору показалось, что явился он, как демон, призванный чернокнижником, — по щелчку хозяйских пальцев.

— Можно шоколадику? — застенчиво поинтересовался Хрущов. — На дворе морозец адский, аж ухи трещат!..

Голос у асессора был высокий, звонкий мальчишеский альтино. Хрущов явно побаивался красивого, округло-холёного гофмаршальского секретаря, хотя был с ним, по расчётам доктора, примерно в одном чине. И доктор с изумлением про себя отметил, что красивый холёный гофмаршальский секретарь отчего-то сам, несомненно, боится Хрущова.

— Прошу.

Окасек сделал знак лакею, и тот протянул асессору благоуханную чашечку.

Хрущов взял, осторожно, бережно, и мельчайшими глоточками принялся пить, аж покрякивая от удовольствия. Ухи его, оттопыренные, как два крыла, жарко пламенели.

— Что же мне делать с дочкой? — растерянно проговорил доктор Ван Геделе. — Ведь не годится — ребёнка, и тащить с собою в крепость.

— С дочкой? — переспросил Окасек, а Хрущов непонимающе уставился поверх чашки.

— Девочке легче путешествовать в мальчишечьем, — пояснил доктор, — Оса — дочка, не сын.

— Грешно, но практично, — вдруг вставил Хрущов, и два собеседника взглянули на него с изумлением — столь неожиданным показалось им это резюме.

— Вы можете оставить девочку со мною, герр Ван Геделе, — елейным голосом вымолвил секретарь. — Его сиятельство отбыли до вечера, а то и до ночи. А мне нетрудно будет приглядеть, и фройляйн Ксавье просто обожает деточек… Заберёте малышку, как завершите дела свои в крепости.

— Благодарю! — доктор подошёл к двери кабинета, заглянул в щёлочку — художница, долговязая, в мужских штанах, на вершине стремянки что-то малевала по стенам кистью, а серьёзная Оса изнизу подавала ей то тряпочку, то краску. — Надеюсь, девочка вас не стеснит…