— Откуда патрон вас знает?

Хрущов легко сбежал по лесенке вниз, с берега на невский лёд, и изнизу любезно подал доктору руку — у того на скользких ступенях разъехались ноги. Дорогие варшавские подмётки не больно-то годились для русской зимы.

— Так ещё с «Бедности».

«Бедность» была — московская каторжная тюрьма. Асессор понимающе, уважительно крякнул.

На реке был расчищен каток, и по льду катились уже первые отважные и легкомысленные счастливцы. Вокруг катка стояли трибуны и арки из папье-маше и толпились гвардейцы — каток был, по всему судя, не для всех, а придворный. Вот карлики в петушиных платьях высыпали на лёд и тут же картинно повалились друг на друга, словно костяшки домино — готовилось шутейное представление.

Позади катка сверкала и вовсе невиданная штука — высочайшие фигуры изо льда, и вроде бы даже дом ледяной, но только без крыши.

— Что это? — спросил доктор у Хрущова, невозмутимо трусившего к крепости по протоптанной в снегу тропинке. — Неужто замок ледяной?

— Дворец изо льда, проект архитектора Еропкина, — равнодушно пробубнил асессор, — по оригинальной затее князя Татищева и князя Волынского. Инженер — Георгиус Крафт, академик. Публично ругать и смеяться не советую. Двух ругателей сей дуры ледяной вчера пытали у нас на дыбе.

Доктор не понял, за что вдруг можно ругать, или невзлюбить столь забавный ледяной дом, и вслух удивился. Хрущов оглянулся, придерживая на ветру шапку:

— Странное… людям свойственно всё непонятное хулить и ненавидеть.

Доктор поглядел на радугой горящий, как самоцвет, дворец — несомненно красивый. Солнце било в полированные грани, и яркие лучи ходуном ходили над домом ледяным — словно зарево.

— Поспешим в наш собственный замок! — поторопил провожатый.

Впереди вставал зловеще Заячий остров, и шпиль Петропавловский тоже играл в лучах, как наточенная шпага злодея-бретёра.

Доктор Ван Геделе запомнил московскую «Бедность» — угрюмую, пустынную. В «Бедности» ему всё мерещились отрубленные головы на острых кольях ограды, словно в ведьмином замке. А эта тюрьма, Петропавловская, оставляла впечатление то ли курятника, то ли постоялого двора. Сразу за воротами разгружали подводу с дровами, во взрытом снегу обильно рассыпаны были конские яблоки, пахло луковой похлёбкой, хаотически бегали собаки и куры, и гвардейцы, обнявшись, гортанно гоготали на крыльце. Вся внешняя суровая строгость зловещего здания разом стёрлась, как меловые пометы с катрана. Какое уж тут злодейское обаяние, когда баба, переваливаясь, бежит через двор с ведром дымящегося арестантского варева, и две собаки спешат за нею следом, подобострастно повизгивая?

— Привет, Мирошечка! — окликнул Хрущов одного из хохотунов-гвардейцев. — Как там ребятки мои, по домам давно?

— Какое!.. — тягуче отозвался красавчик-гвардеец. Был он черноглаз и как-то особенно ярко смугл, под белейшим париком и снегом припорошенной шляпой, и слово «какое» произнёс с греческим гортанным «э» на конце — «какоэ». — Здесь ребятишки твои, на стене сидять, песни спевають.

Доктор невольно представил себе ребятишек, сидящих на отвесной стене, как мухи.

— Вот и славно, — обрадовался Хрущов. Он приобнял доктора, увлекая его за собой в обитую железом дверку узилища. — Успеете, значит, познакомиться. Но сперва — поторгуемся, мемории зачтём. Может, вам ещё и не глянется у нас.

Они шли по коридору — потолочки низкие, полы гулкие, от стен холод. Свет падал клетчатыми бликами из зарешёченных, на самом верху, бойниц.

— Отчего прежний доктор помер? — спросил осторожно Ван Геделе.

— От старости… — Хрущов отворил собственным ключом невзрачную, в ряду таких же, дверь, вошёл и поманил доктора за собой. — И тот, что до него, тоже от старости помер. Мы своих лекарей лелеем, как розы — пятьсот талеров в год.

— У нас в Лейдене профессор имел такое жалованье, — вспомнил доктор. Правда, обер-гофмаршал посулил ему ещё больше. Но где он ныне, тот гофмаршал? — И каждый день на службе нужно присутствовать?

— Какоэ!.. — рассмеялся весельчак Хрущов, явно повторяя давешнего гвардейца.

Они стояли в кабинете, скромном, холодном, с таким же, как в коридоре, решётчатым окошком-бойницей. Видавшая виды мебель, бюро с поцарапанными ящичками, стол со щербатой столешницей, и на столе — приборы для письма, спартански скромного декора. Стену украшал портрет нарядного румяного господина, ценою явно превосходящий всю прочую немудрёную обстановку.

— Добро пожаловать в наш цвингер. — Хрущов приглашающее кивнул доктору на стул, а сам принялся рыться в недрах бюро. — Сейчас, мемории для лекаря отыщу… Наш прежний лекарь, Фалькенштедт, имел практику в городе, и к нам являлся разве что по большим праздникам. Раз в неделю, если два — это, значит, медведь где-то сдох. Дел нынче мало, доктор с нами не сидит, мы запиской его вызываем. Если пытка, и покалечили кого, или кто болеет, так, что помереть грозится. А в остальном — сами, сами, кат наш сам бывший лекарь, справляется собственными силами. Есть, правда, почётная повинность — если при дворе праздник затевается — наш лекарь на нём дежурит. При дворе редкий праздник без увечий…

— Это мне известно. Горки…

— Что горки! Тут давеча его светлость, обер-камергер, нынче он дюк Курляндский, изволили в Петергоф привезть икара, и тот летал. На двух крылах таких перепончатых, и над аллеями. На одного пажа икар приземлился, и двум дамам кровь отворяли — от чувств-с, когда диво сие над ними изволило реять.

Доктор представил — и хохотнул. Хрущов извлёк из недр бюро несколько листов, перебрал и отдал.

— Вот мемории для тюремного лекаря, сиречь инструкции — что делать, что не делать. Там же подписка, чтоб тайн не разглашать. Если всё вас устроит, то мы все такую подписываем. И уж если подпишете, доктор, то, как папа нуар изволили сказать, вы наш.