Бедный рыбацкий квартал всего через сто пятьдесят шагов выше уступил место крепким, ладно сбитым хижинам, обмазанным глиной. Тут уже угадывался смутный, едва знакомый чужеземцу, но понятный для каждого местного порядок. Домики представляли собой нечто вроде лабиринта, с большими внутренними дворами, сразу для нескольких семей, где играли дети, мастерили что-то старики, сушили белье женщины. Глостер подумал, что это вроде мастерового квартала, весьма большого и занимающего обширную часть Ильтерстоуна.

Еще выше, откуда открывался вид на центральную гавань и обширные воды вокруг, стояли дома в несколько этажей. Узорчатые, с причудливой лепниной, разноцветной черепицей на крышах, они грозно смотрели на крохотного гнома. Большинство жилищ стояли поодаль друг от друга, разделенные садами или смотровыми площадками с резными скамьями. Глостер преодолел эту часть столицы чуть ли не бегом. Его угнетало это великолепие, точнее несоответствие гнома подобной красоте. Но все же он был упрям и тверд в своем намерении. Ведь не зря Глостер прибыл сюда.

Открытая площадь, пусть не самая большая, которую он видел в жизни (к примеру, на Эльде крепостная эспланада была не в пример шире), окончательно придавила гнома своей помпезностью. Он будто чувствовал на себе невидимые взгляды всех императоров ветви Аттелон, что по преданиям после смерти охраняют дворец от нападения. Осматривать ослепительную роскошь резиденции Его Императорского Величества у Глостера не было сил. Он опустил голову и быстро, насколько позволяли его маленькие ноги, подбежал к страже у главных врат.

— Что тебе? — Недовольно спросил гвардеец.

— Я прибыл по велению императора, принять участие в состязании мастеров.

Стражник не удивился и в отличие от контрабандистов не стал смеяться. Он даже не принялся оглядывать гнома, лишь снял латную перчатку и требовательно протянул руку.

— Нужна бумага.

Глостер уже приготовил заранее выуженный из рюкзака пергамент и теперь лишь протянул его гвардейцу. Тот развернул его и пробежал глазами, бормоча вслух кое-что из написанного.

— Глостер Палец-в-рот-не-клади… прошел полное обучение… доказал свою состоятельность… выдано архимастером Люпином Лагорским из города Деренхолла, остров Тойрин. Подожди, мастер-лучник, — голос стражника немного потеплел, в нем даже появилась капелька уважения, — я доложу о тебе.

Стражник отсутствовал около трети часа и вернулся не один. За ним следовал церемониймейстер в роскошных одеждах, который искоса взглянул на Глостера.

— Следуйте за мной, — почти не шевеля губами, произнес придворный служитель императора.

Шли они быстро, причем Глостер чувствовал на себе десяток любопытных взглядов — смотрели по большей части слуги. В большой зале, где звук сапогов разлетался на сотни шагов вперед и уходил под золотистые своды, украшенные переливавшимися в свете солнца витражами, они остановились. Теперь гном поднял голову и увидел впереди их. На роскошном троне причудливой формы возвышался старый высохший человек. По короне на его голове можно было заключить, что это и есть Кериель Аттелон, последний мужчина ветви Аттелон. Рядом с ним, капризно надув губки и со скучающим видом оглядывая Глостера, сидела Она.

Грофелия почти не изменилась, все те же белокурые локоны, огромные лукавые глаза, вздернутый носик и точеный, будто слепленный искусным скульптором, подбородок. За время, прошедшее с их последней встречи, принцесса немножко располнела, но на взгляд гнома, это обстоятельство сделало ее лишь еще более привлекательной. Глостер стоял, будто громом пораженный, смотря не на императора, а на Грофелию.

— Глостер Палец-в-рот-не-клади, мастер-лучник из Бампаса! — Рявкнул церемониймейстер, и, поклонившись, отошел в сторону.

— На прошлой неделе к нам приходил мастер-арбалетчик, тоже, кстати, гном, — скрипучим голосом, будто тот был ситом, через которое просеивали золотой песок, сказал Кериель, — но я не слышал, что ваш народ славится и в луках.

— Я считаю, что мы являемся заложниками стереотипов, Ваше Императорское Величество. Все знают, что гномы лучшие рудознатцы, драманы превосходные бойцы, а голгоры знатные разведчики. Но я путешествовал и видел в каждом народе тех, кто рушил привычные рамки.

— Он не только мастер-лучник, он еще и философ, — хохотнул Кериель с таким звуком, будто отворилась старая рассохшаяся дверь с ржавыми петлями, — что скажешь, дочка?