— Кира Ивановна Чубахина, дочь, — вполголоса сообщил Леденцов.

— Следователь Рябинин, — представился я.

— Зачем… следователь? — Она подняла голову.

— На всякий случай. Кира Ивановна, мне нужно с вами поговорить. О друзьях отца, знакомых…

— Он не вставал с постели. Какие друзья?

— О родственниках…

— Нет у нас родственников. Я виновата во всем…

— Почему?

— Ходила к нему ежедневно, а вчера не пришла.

Подробный допрос придется отложить. Вменяем ли человек, узнавший о смерти близкого? Я связался по телефону с «неотложкой» и нашел врачей: да, выезжали, дверь сломали, труп обнаружили…

— А кто вас вызвал?

— Звонил мужчина, узнайте у диспетчера…

Необычное место преступления, где нет ни трупа, ни крови. Но квартиру-то осмотреть надо и хотя бы поискать отпечатки пальцев. Того, кто звонил в неотложку. Криминалист фотографировал разбитую дверь. Майор толкнул меня в бок и взглядом показал на вторую комнату, большую. Я прошел.

Много мне пришлось видеть комнат, залитых кровью. Но засыпанных землей, от которой пол почернел…

Два светлых окна без занавесок, почти нет мебели, опрокинутые цветочные горшки и растения, безжалостно выдернутые, валялись — как сказать иначе? — со свернутыми набок головами. Еще свежие, еще не начали вянуть.

Я позвал дочку. Она вошла походкой тяжелой и неохотной, но тут же вздрогнула, как от пощечины.

— Боже!

— Кира Ивановна, а раньше тут был порядок?

— Я же их поливала…

— И кто это сделал?

— Варвар…

— Отец не мог?

— Он их вырастил.

Все имеет смысл. Поскольку большинство преступлений корыстны, моя мысль пошла в эту сторону.

— Кира Ивановна, тут были ценные растения?

— Вряд ли. Фикусы, алоэ, лимонное дерево, обезьянье дерево…

Я призвал криминалиста.

— Сфотографируй общий вид погрома, возьми земельки на анализ и попробуй найти отпечатки пальцев.

— Горшки слишком шершавы.

Такому крупному и развесистому дереву, как обезьянье, стоять бы в кадке или в ведре. Все же цветы росли в красных, по-моему, плохо обожженных горшках. Я не сомневался, что смертельный укол был связан с этим цветочным разбоем.

— Кира Ивановна, ночевать будете здесь?

— Да.

— Комнату с цветами мы опечатаем и завтра придем. Постарайтесь успокоиться и что-нибудь вспомнить.

— О чем?

— Обо всем, что касается жизни отца.

Мне тоже требовалось время подумать. Я составил протокол осмотра места происшествия, а майор опечатал комнату своей милицейской печаткой. На лестнице он спросил:

— Сергей, есть мысли?

— Боря, я знаю, кто разворотил цветы.

— Кто?

— Тот, кто сделал смертельный укол.

— А кто его сделал?

— Тот, кто звонил в «неотложку».

— А фамилия, господин следователь?

Пульс у Тамары учащался, ход ее жизни убыстрялся. С Александром она бывала через день — он работал, как правило, по ночам.

Они шли парком. Ей нравилась его походка: неспешная, вразвалочку. Взглядом ощупывал каждого встречного, видимо, профессиональная привычка.

Сели они на скамейку, которую пьяные ребята ночью отволокли с аллеи в кусты. Саша так ловко отсадил пивную пробку, что она спросила:

— Любишь… выпить?

— Пиво разве выпивка?

— Любишь пиво? — поправилась она.

— Устаю сильно.

Слова Александра грели ее. Побывав замужем, она усвоила мысль, что мужчина — не тот, кто силен и красив, кто красноречив и умен, мужчина — тот, кто работает. Если он много работает…

— Саш, любишь деньги?

— Ни хрена себе петелька!

— Как?

— С чего ты взяла, что люблю бабки?

— Если много работаешь…

Он усмехнулся: ряды зубов обнажились и выступили вперед заметным оскалом, еще сильнее заострив лицо. Он выдернул из кармана куртки зажигалку и высек огонь. Тамара отпрянула — не от огонька, похожего на прозрачную трепетную бабочку, а от непонимания смысла. Второй рукой Саша выдернул какую-то бумажку и поднес к огню — она загорелась неохотно. И половина сгорела, пока Тамара не сообразила, что сжигается сотенная купюра.

— С ума сошел! — Она вырвала уже никуда не годную сотню.

— Усекла?

— Нельзя так с деньгами…

— Не для них работаю.

— Тогда для чего?

Он не ответил, тоже разволновавшись. Выпил, не отрываясь, бутылку пива, помолчал и выдавил с явной неохотой:

— Для души.

— Для души дело трудным не кажется.

— Потому что я один!

— Саша, мне твоя работа до сих пор не известна…

Он задумался. Видимо, решал, открывать ли следующую бутылку. Тряхнув головой — мол, была не была, — Саша вжал свое плечо в ее грудь и спросил угрожающе: