— И мотив у вас был, — заключила она свое обвинение.

— Мотив? — растерялся Мерсов. Вот уж в чем он был уверен, так это в том, что не было у него причины вмешиваться в жизнь не известного ему Ресовцева.

— Вы исписались, — убежденно сказала Жанна Романовна. — Каждый ваш следующий роман раз в десять хуже предыдущего. Я прочитала их все за эти два дня. Мне важно было понять — почему вы так возненавидели Эдика, что захотели… Я поняла: это ненависть бездарности к таланту. Вы сумели прочитать «Элинор»…

Она сумасшедшая, подумал Мерсов. Конечно, сумасшедшая, как он этого раньше не понял? Странные жесты. Взгляд, то острый, как лезвие, то отсутствующий, будто женщина погружалась в собственное подсознание, а потом на мгновение всплывала — для того только, чтобы озвучить порцию обвинений. Конечно, она сошла с ума, когда муж… может, даже на ее глазах… Нужно быть с ней осторожным и главное — не спорить. Нельзя спорить с психически больным человеком.

— Вы противоречите сами себе, — сказал Мерсов, высматривая путь к отступлению — до двери шагов пять, а женщина сидит в глубоком кресле, подняться не успеет, в любом случае у него будет фора… если, конечно, она не заперла дверь на ключ. Он не мог вспомнить… — Зачем мне было красть «Элинор»? Вы считаете, что это гениальный роман? Допустим. Но ведь мне потом пришлось бы писать следующий. Я уже три недели мучаюсь, потому что не знаю, как поступить дальше. «Элинор» — это не мое. Это чужое. Я не могу писать так — не потому, что роман гениален, а потому, что он написан в другом стиле, мне совершенно чуждом. Ну, опубликовал я его, потешил публику. А потом? Ведь второго «Элинора» у вашего мужа нет?

— У меня уже нет и мужа, — сказала Медовая.

Она опять хрустнула пальцами (на этот раз звук получился значительно более тихим), протянула ладони к Мерсо-ву, коснулась его колен и сказала неожиданно спокойным и даже дружелюбным голосом:

— Вы решили, что я сумасшедшая? Я действительно произвожу такое впечатление?

— Э-э… — Мерсов растерялся окончательно. — Совсем нет…

— Да, — улыбнулась Медовая. — Поймите, Владимир Эрнстович, я лишь хочу узнать истину. И, кроме вас, помочь мне в этом не может никто.

Мерсов нашел наконец в себе силы подняться и ринулся к двери, будто хотел протаранить ее своим телом. Он ожидал, что получит подножку, а может, пулю в спину, кто знает, не держит ли Жанна Романовна пистолет в кармане платья или в ящике стола. Он еще успел оценить бредовость обеих мыслей — спрятать оружие в узком платье было невозможно, а чтобы дотянуться до ящиков, женщине пришлось бы встать и обойти стол. Мерсов рванул дверь на себя, тут же вспомнил, что открывалась она не в комнату, а в коридор, и тогда дверь распахнулась — она и не была заперта, — в коротком коридорчике по-прежнему было пусто, и Мерсов скатился по лестнице, будто за ним гнались по меньшей мере десять грабителей с ножами.

В себя он пришел на улице перед киоском, на прилавке которого появились три новые матрешки с физиономиями Березовского, Гусинского и Абрамовича — трех евреев, съевших Россию.

— Поговорили? — радостно приветствовал Мерсова продавец.

Отвечать Мерсов не стал, не стал и оглядываться — быстро пошел в сторону подземного перехода, последними словами ругая себя за нелепое желание узнать, кем был самоубийца, по-видимому, действительно написавший «Вторжение в Элинор».

И почему эта женщина поджидала его у киоска? Неужели узнала по фотографии в книге?

У метро Мерсов несколько раз огляделся, представив себе, как это выглядит со стороны — способностей к конспирации у него не было, наверняка он производил впечатление человека, скрывающегося от бдительного ока московской милиции, любой мог подумать, что у него не в порядке документы, и сдать ближайшему постовому.

К черту! — думал Мерсов, дожидаясь поезда. К черту все! Не было никакого «Элинора». Нужно жить, как жил. Забыть, как дурной сон.

Домой возвращаться не хотелось, и Мерсов поехал в центр, побродить по Новому Арбату, потолкаться в магазинах, послушать, о чем говорят в народе, и, может, услышать собственную фамилию хоть в каком-нибудь, пусть даже отрицательном, контексте.

Мобильник зазвонил, когда Мерсов вышел из метро «Арбатская» и направлялся к подземному переходу. Номер, высветившийся на дисплее, был Мерсову незнаком, обычно он на такие звонки не отвечал, но сегодня мысли были в полном раздрае, и палец сам нажал на кнопку включения.

— Владимир Эрнстович, — сказал голос, который Мерсов узнал бы теперь среди тысяч или даже миллионов, — мы не закончили разговор. Где вы сейчас?

Мерсов хотел сказать, что это ее не касается, но ответ сложился сам и произнесся, будто приготовленный заранее:

— На Новом Арбате. Я тут часто обедаю в кафе «Москвичка».

— Приятное место, — согласилась Жанна Романовна. — Если вы закажете мне бутылочку «Фанты» и кофе — черный без сахара, — то я присоединюсь к вам через… скажем, через четверть часа.

Нужно было отключить связь, не отвечая. Нужно было вернуться в метро и поехать домой, а лучше — за город, чтобы в осеннем влажном лесу проветрить и привести наконец в порядок растрепавшиеся мысли. Можно было, в конце концов, потребовать от госпожи Медовой, чтобы она оставила его в покое.