— Я тронут твоей заботой. Когда увижу тебя в следующий раз, хочу услышать, что ты была на проверке.

Я попытался говорить легкомысленно, чтобы не показывать, как я волнуюсь.

Она была в коридоре, луч света падал на золотые пуговицы её туники. Выглядела почти внушительно и уязвимо.

— Я не волнуюсь, я просто пыталась быть вежливой.

Я крикнул ей вслед:

— Старайся сильнее.

Я хлопнул дверью, давая соседям знать, что я вернулся и с яростью. Поднял листок бумаги, прочитал:

Джон Уиллис

3, Кладдаг-Парк

Голуэй

Я сел в кресло, и прежде чем успел даже начать думать об этом, глаза закрылись, и сон схватил меня.

Герберт Спенсер писал: «Есть принцип, который является преградой для любой информации, который не поддаётся никаким аргументам и который не может не удержать человека в вечном невежестве — этот принцип — презрение до исследования».

Я, конечно, понятия не имею, как выглядел Спенсер, но в моём безумном сне он появился с молотком и гвоздями, цитируя вышесказанное, а затем начал кричать, что это дело не будет раскрыто, потому что я не в том состоянии духа. Он отдалённо походил на моего отца, а затем прорычал на ирландском: «Bhi curamach\!»

Будь осторожен.

Ридж тоже была в этом сне, но её роль я не запомнил, кроме того, что она выглядела крайне несчастной. Серена Мэй, мёртвый ребёнок, конечно, появилась, её печальные глаза вцепились в меня, пока я не проснулся, хныча, в поту.

Моя квартира была тёмной, я нащупал часы… Господи, семь вечера, я вырубился на пять часов. Твёрдо решил урезать дозу снотворного. Я не принимал никаких решений относительно горечи — это было единственное моё топливо.

6

«Sed libera nos a malo». «Избавь нас от лукавого». Молитва Господня

Девушка вспомнила зелёные стены психиатрической больницы — тошнотворно-зелёные. Она пришла в себя на больничной койке, и сначала нахлынула паника, прежде чем она поняла, что всё ещё жива. Она не знала, обрадована она или нет.

Затем она увидела отца, сидящего на жёстком стуле у её постели, бодрствующего. Его голова упала вперёд, изо рта вытекла нитка слюны, делая его старым. Макушка открывала лысину, ещё едва заметную, но потеря началась. Вся его поза говорила о поражении. Она знала его во многих настроениях — злой, расстроенный, убитый горем, — но никогда, никогда он не сдавался.

Если бы она пошевелилась, он бы проснулся, а ей нужно было немного времени, прежде чем это произойдёт. Она лежала совершенно неподвижно, во рту пересохло, тело было слабым. Но кое-что изменилось. Она чувствовала тёмную энергию над собой, ожидающую, когда её призовут. В те дни после трагедии, когда она была безутешна, она начала сходить с ума. Она снова и снова прокручивала в голове, что чувствовала её мать в те моменты перед концом. И одна — её мать ненавидела это.

Девушка припрятала запас маминых снотворных таблеток, а на улице раздобыла целую кучу других. Она сидела в своей комнате, таблетки выстроились в ряд, как маленькие солдатики, ждущие её приказа. Ей нравились их цвета — много жёлтых, красных и синих — синий, любимый цвет матери. В авангарде этих предметов облегчения стояла бутылка водки. Она сделала большой глоток, затем… эни-ми-ни-майни… давай синюю, затем красную… и почему бы не две жёлтые, ещё водки. Она почувствовала, как сырой спирт зажигает живот, голос в голове спросил: «Ты собираешься убить себя?»

И другой голос, ещё в зачаточном состоянии — тёмный — ответил: «Я просто хочу, чтобы боль прекратилась».

Это всеобъемлющее горе заставило её выть в безмолвной агонии, запрокинув голову, широко открыв рот, но не издавая ни звука, как немая гиена. Её брат застал её в таком состоянии и, испугавшись, попятился, не в силах или не желая попытаться утешить её. Голос девушки — голос её детства — попытался сделать последнюю попытку, когда она проглотила три красных — такие хорошенькие цвета — ещё алкоголя, тот юный голос произнёс:

— Самоубийство — это вечное проклятие.

Тёмный тон огрызнулся:

— А это, это… то, что я сейчас, дрожащая куча горя и агонии… разве это не чистое проклятие?

Она не помнила ничего после этого, только тёмный голос усмехнулся:

— Теперь мы правим.

Где бы она ни была, в том пустом месте между жизнью и смертью началась передача. Тьма становилась сильнее, разъедая прежнюю неё. Она сделала глубокий выдох, словно изгоняя последние остатки той девочки, которой была, и, подумала она с полным презрением, той слабой, которой была.

Хватит.

Пусть правят тени. Пусть наступит призрак возмездия и свирепой мести.

Именно тогда она заметила краем глаза языки пламени, начинающие разрастаться в углу комнаты, хотя когда смотрела прямо, там ничего не было. Она издала визг чистого восторга.

Звук разбудил отца. Он резко сел, на его лице был страх, а затем облегчение, когда он понял, что она вернулась.

Если бы он только знал.

Он взял её маленькую руку в свои огромные кулаки и сжал, сказав:

— Скажи мне, детка, скажи мне, что я могу сделать, чтобы помочь.