Он был ошеломлён, я слышал это по его вздоху, и он сказал:

— Я нашёл похитителей собак.

Господи.

Собаки, теперь?

— И что, ты хочешь медаль? Попробуй вспомнить, что ты был Гарда. Прояви инициативу, реши, блядь, дело.

В его голосе была нотка, которую я должен был уловить. Он сказал:

— Но Джек…

Я не дал ему закончить:

— И постарайся не брать взятку, ладно? Не поэтому ли они выкинули тебя из силков?

Я вернулся в квартиру и плюхнул пакет с выпивкой на стол.

— Я не был уверен, что брать, поэтому взял всё.

Она махнула рукой в неопределённом жесте, поэтому я открыл водку, налил стакан, который счёл бы здоровым, добавил немного миксера и протянул ей. Она схватила его, осушила наполовину и глубоко вздохнула. Клянусь, я почувствовал, как это попало в мой собственный желудок. Я пошёл на кухню, сварил кофе, достал две таблетки Стюарта и запил их.

Странный аспект зависимости: даже если ты знаешь, что таблетки помогут тебе, успокоят, ты бы променял их в секунде на чистый взрыв, мгновенный прилив сырого алкоголя.

Я вышел к Ридж, сел в кресло напротив, спросил:

— Когда убили девушку?

Она смотрела на свой стакан, теперь пустой, с тем выражением, которое было у меня так часто: Как это случилось?

Она сказала мёртвым монотонным голосом:

— Я была на дежурстве сорок восемь часов подряд. Я слышала, как медик сказал, что её подожгли — он использовал слово torched, как в американском телевидении.

Я не предложил ей ещё выпить. Я сделал свою часть. Если она хотела надраться, она могла сделать это сама.

— Значит, очевидно, что кто-то нацелился на семью. Нет никакой связи с наркотиками, никакой вендетты, которую мы обнаружили.

Затем меня осенило.

— Ты что-нибудь получила о другом брате?

У неё был её блокнот, тяжёлая работа, которую я носил все те годы, что был в силовых структурах. Меня кольнула лёгкая ностальгия. Она быстро писала.

— Да, его зовут Рори. Он в Лондоне, но нам пока не удалось с ним связаться.

Я наклонился к ней, и она вдруг отстранилась, спросила:

— Почему ты лезешь мне в лицо? Ты оглох, что ли?

Я решил, что сейчас не время делиться с ней своим новым крестом.

Она встала. Застёгивая тунику, сказала:

— Я сейчас займусь этим.

Я предупредил:

— Не стоит ли тебе поспать? Я имею в виду, увидят водочный перегар на твоём дыхании — нехорошо.

У неё было лицо чистой ярости, и она сказала:

— К хуям их.

Она нравилась мне намного больше.

Я указал на бухло:

— А что мне с этим делать?

Её глаза были как угли.

— Ты что-нибудь придумаешь.

Она нравилась мне меньше.

15

«Пойди против меня — и я убью тебя». Старая галуэйская угроза

Девушка перебирала пальцами маленький серебряный крестик, который носила на шее. Она знала, что ни отец, ни брат не понимают, какое значение крест имел для неё и её матери.

Её мать была пламенной ирландской католичкой, и замужество с англичанином только усилило её страсть. Снова и снова она говорила дочери:

— Христос умер на кресте за наши грехи, и мир попытается распять тебя, если ты позволишь.

Логика здесь не играла большой роли. Если у тебя ирландская вера, массивное чувство вины и расстройство личности, ты созрела для символов. Её мать фиксировалась на распятии, её дом пылал извивающимися Христами всех форм и размеров. Только девушка истинно знала, откуда взялась эта одержимость. Она никогда не рассказывала раньше и не собиралась делиться сейчас. Они были мужчинами, они бы никогда не поняли.

Девушка встала. Она стояла на коленях, молясь — не католическому Богу, а этой новой тёмной силе, которая так заряжала её энергией. Она подошла к зеркалу, увидела, как серебряный крестик сияет на её шее, и краем глаза заметила уже знакомое пламя, загоревшееся в углу комнаты.

Вжух.

Когда она повернулась, чтобы посмотреть прямо на него, оно исчезло.

Она улыбнулась.

Крестик был кельтским, подаренным на её шестнадцатый день рождения матерью, которая сказала:

— Никогда не забывай крест.