— Не бойся. В село — за молоко рассчитаться.

Оставшись один, дед некоторое время сидит неподвижно. Вдруг начинает хлестать себя по щекам, будто бьет невидимых мух; с каждым ударом он приговаривает:

— Кому поверил, облезлый мерин! Хоть бы путный парень был, а то ведь хвастун, вор, богатея сынок. Тебя надо бить, старый, худой черт, тебя! Дурак! Дурак!

Потом, на что-то решившись, он спускается к лодке. Гребет твердо, упираясь ногами в копань, выгибая спину, далеко назад закидывая весла. Под напором его длинных жилистых рук лопасти весел гнутся, уключины жалобно скрипят, и лодка, подпрыгивая, глубоко зарывается в воду.

Разбуженный тревожным лаем Редеди, Яшка выполз из палатки. Он протер глаза, испуганно уставился на деда. А тот, не торопясь, слегка вытащил лодку на песок и вдруг повернулся к Яшке, заорал:

— Ты, мразь, тварь, склизкая падаль! Черви козыр-ри!..

Ругательства исчерпаны, больше Назар ничего не умеет сказать и идет к Яшке, на ходу сжимая и разжимая огромные кулаки.

Парень пятится назад, лепечет:

— Дед, порази бог, она это сама… я так — побаловаться, от скуки, а она говорит: «Идем в палатку».

Высоченный, как бакенный столб, Назар молча подступает. Тогда Яшка кричит диким, исступленным голосом:

— Женюсь, брось баловаться! Сказано, женюсь!

Дед бросился вслед, схватил весло и, высоко занеся его, нагнув голову, устремился к Яшке. Тот метнулся к своей лодке, вскочил в нее и принялся отчаянно грести, направляя лодку по течению.

Яростно размахивая веслом, Назар бежит вслед по берегу и гремит:

— Ты не консомол! Ты подлец! Я знаю, как ты добыл бревна на постройку! Я знаю, откуда у тебя денежки на полбутылки! Куда казенный керосин девал?! Кто высмотрел чужие сетки?! Я знаю, тухлый сазан, собачья требуха!.. Приду в ячейку, черви козыри! Все скажу! Тебе там не сидеть на одной скамье рядом с хорошими людьми!

Чтобы не слышать этого страшного крика, Яшка бросает грести и ложится ничком на дно лодки, лицом в застоявшуюся, гнилую воду. А дед грохочет так, что испуганное эхо заливается в недалеком лесу.

— Ты думаешь, к тебе кланяться придем? Думаешь, в суд подадим — на воспитание просить? Врешь, лошадиная парша! Собственными руками выкормлю, — никакой людской славы не побоюсь. Недоем, недопью, недосплю, все отдам! Сам вырощу, сам!..

Тяжело дыша, Назар возвращается к Яшкиной палатке. Под неумолчный лай Редеди он веслом крушит имущество парня — рвет в клочья парусину, бьет посуду, с треском выворачивает и ломает колья.

— Никому не пожалуешься, не посмеешь, побоишься!

Натешившись, дед, шумно отдуваясь, идет к лодке. Ему хорошо видно, как Яшка встает во весь рост и крестится на восток широким, раздельным крестом.

Назар смачно плюет на проплывающую мимо льдину и по-прежнему упористо и сильно гребет к тому берегу.

Снизу сегодня прошел последний пароход. На носу и по бортам его нависли ледяные сосульки. По палубе бродили редкие озябшие люди. Назар поехал убирать бакен.

Анка перетаскивает из землянки на берег небогатые пожитки. От землянки к заплеску она ходит по-прежнему прямая и спокойная, только по белому высокому лбу к переносице резко метнулась острая стрелка.

Когда погрузились, из набежавшего облачка внезапно полетел пушистый снег. Рванул холодный, неприветливый ветер. С того берега, из леса, примчалась желтая стая мертвых листьев.

— Яшкины записки, — криво усмехнулась Анка.

Невольно она глянула на левый песчаный берег. Там нет и следа Яшкина становища. Должно быть, он убрался рано утром.

Неприютно вокруг, пустынно: ни человека, ни птицы; трава пожухла, лес вдали оголился. Черная Волга подернута сердитой рябью, морщинами.

Анка садится в корму, дед разносит по берегу бечеву. Последний раз он окидывает глазами покидаемое становище, снимает соломенную шляпу, смотрит в дырявую тулью и не то шепчет что-то, не то просто жует губами. Потом, вскинув бечевник на плечо, он молодцевато крикнул:

— Трогай! Черви козы…

Но не кончил и, схватившись рукою за левую половинку груди, медленно стал оседать на землю.

— Ты чего там ворожишь? — сердито торопит Анка.

Назар беспомощно сидит на земле и слепо шарит вокруг себя руками. Анка выскакивает из лодки, бежит к нему. Он кое-как встает на четвереньки, потом, с трудом оторвавшись от земли, распрямляется. По-прежнему сердито, но уже с тревогой в голосе Анка говорит:

— Ну и чудак же! Подумай: если бы у тебя была не одна, а две внучки, да еще две дочери, так ты бы и стал из-за каждой хлопаться на землю? Давай бечеву, иди садись в корму.

Дед к чему-то испуганно прислушивается внутри себя и хрипит, глотая слова:

— Чего выскочила! Кто тебя просил!..

Но Анка вырывает у него бечеву, и он послушно волочится к лодке. Останавливается и, не поворачиваясь к Анке, глухо кричит в Волгу:

— А тебе можно?

— Чего еще?..

Дед злится: