По старой привычке Назар снял было ветхую, дырявую соломенную шляпу, подарок покойного зятя, занес руку, но передумал, вместо молитвы только пробормотал, глядя в тулью перевернутой шляпы:

— Суббота… Без календаря живем, только по звону и узнаем, какой день. Да вот еще — из села банным березовым дымком пахнет. Попариться бы… Уж, видно, до дома придется потерпеть.

Он надел шляпу и уже громче спросил:

— Ты что же, Анка, не едешь зажигать бакен?

— А тебе какая забота? — спокойно отвечает она, нанизывая на нитку бусы из спелого красного шиповника.

— По мне что! По мне, хоть век не езди, плакать не буду, сам зажгу.

Анка откладывает бусы, взбирается на покатую крышу землянки, берет весла и, напевая, идет к лодке.

От бакена она уезжает за каменистую косу. Здесь ее не видно от землянки. Здесь она ничком ложится на обомшелый камень и лежит до тех пор, пока не опускается роса, пока не начинает холодеть камень.

Ездит сюда Анка каждый вечер. Возвращаясь, она снимает полусапожки и тихо крадется в землянку, чтобы не разбудить деда.

Вот и осень. Красный шиповник на горе над землянкой потемнел от первых морозцев. По Волге, тихо качаясь, плывут в безвестные края первые льдины. Вода, густая, синеватая, похожа на растопленный свинец. У берегов звенят тонкие закрайницы. Стоят последние солнечные дни. По ночам на песках — тревожный гусиный гогот. С восходом солнца гуси поднимаются и длинной цепью тянутся высоко в голубом небе. На землю долетают сердитые окрики их вожатого — самого старого гуся. На заиндевевших песках остаются после гусей легкий пух, путаные следы и белый помет.

Запрокинув голову, дед Назар долго смотрит вслед гусям, обирает с лица липкую паутину, вздыхает и идет укладываться, чтобы завтра ехать домой.

Он бережно перебирает на снастях острые удочки, втыкает их в пробки, чтобы за зиму не поржавели, не поломались.

Анка сидит рядом, помогает. Оба работают молча. Всякий раз, когда они вот так снимаются с бакена, то молчат целый день. Каждому по-своему немножко грустно покидать обжитое за лето место; у каждого своя радостная тревога перед возвращением в Усладу.

Но сегодня Анке, по всему заметно, хочется заговорить. Она часто взглядывает на деда, покашливает, хотя в горле и не першит. Наконец она не выдерживает:

— Знаешь, дед, что я хочу сказать?..

— Ну, скажи, — равнодушно отзывается он, занятый делом.

— Ты хорошенько слушай.

— Не глухой… хотя есть немножко.

Анка поправила на голове косынку, зачем-то потрогала на груди потемневшие бусы из шиповника и промолвила, стараясь быть спокойной:

— Я, должно быть, беременная стала.

Дед вскинул на нее лохматые брови, усмехнулся:

— Однажды в городе я слышал, как архиерей проповедь вычитывал. Он такую премудрость сказал: «Что должно быть, то сбудется…» Умела, внука, бакен зажигать, сумеешь и зыбку качать.

— Вот и я думаю, что сбудется.

Назар окончательно развеселился, загрохотал на всю Волгу остатками развеянного в непогоду баса:

— Хо-хо-хо!.. А чем ты хуже других? Везет вам с Яшкой: почти в один день родины и свадьба будут.

— Никакой свадьбы не будет, — ровным голосом отвечает Анка.

— Еще лучше, — обрадовался старик, — расходов меньше. Без свадьбы так без свадьбы. Вас учить законам не приходится.

Анка изменилась в лице, потемнела, крикнула сквозь готовые прорваться злые слезы:

— Или и тебе он обманом в душу влез, как мне, дурочке?! Или у тебя разум отшибло? Понял?

У деда трясутся руки; он стучит зубами, точно в ознобе, роняет пробку и удочку.

— Я слышу, Анка, не кричи. Только не верю, не верю…

Она склоняется к деду, кладет руки на его прыгающие колени.

— Умничали мы с тобой друг перед дружкой, хитрили. А оказалось, доброты-то в нас больше, чем ума и хитрости. Лишнего мы добры к таким людям, как Яшка. А это уж не ум, а глупость. Понял? Молчи!

Назар все еще никак не может справиться с дрожью в пальцах, все еще ловит удочку и никак не может поймать.

— Я к нему съезжу, Анка. Я ему такое скажу, что бросит дурить!

— Не выдумай! Утоплюсь! — Анка выпрямилась, постояла немного, круто повернулась и пошла.

— Куда ты?! — испугался дед.