— Тебе нужно поспать, Линда, — тихо произносит он. Его шуршащий голос вплетается в шум дождя. — Мне пора, моя сладкая. Если отец или охрана заметят, что меня не было в доме всю ночь, у нас возникнут проблемы, которые будет сложно решить шприцем. Он и так в бешенстве из-за процесса…

Габи прислоняется своим лбом к моему, и я на мгновение прикрываю глаза, впитывая его запах — смесь дождя, табака, земли, горьких трав и того самого едва уловимого аромата лилий, который теперь всегда будет ассоциироваться у меня только с ним. Удивительно, а ведь раньше я их терпеть не могла…

— Будь умницей, малышка. Скоро увидимся, — Габриэль скользит сухими устами по моим дрожащим губам, торопливо садится в машину, и спустя мгновение его габаритные огни растворяются в утреннем тумане.

Разворачиваюсь к подъезду и проглатываю тяжелый вздох.

Дома теперь кажется неестественно тихо. Равнодушно поднимаюсь в спальню, где на полу всё еще лежат раздавленные лепестки, и методично начинаю их собирать. Мои руки работают сами собой, пока остекленевший разум находится в каком-то вакуумном оцепенении.

Короткий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. С непривычным равнодушием скидываю мусор из совка в урну и, зачем-то прихватив с тумбочки тяжелую металлическую статуэтку, неторопливо плетусь вниз. На пару мгновений моя ладонь замирает на дверной ручке, но я решительно распахиваю дверь, решая действовать по ситуации.

На пороге стоит Елена. Вид у нее заспанный и слегка помятый: тушь небрежно размазалась, волосы спутаны в гнездо, но глаза сияют ярко тем самым особым светом, который бывает только после бурно проведенной ночи.

— Боже, Линда, ты что, уже на ногах? — подруга лениво зевает, неторопливо топая в кухню и не замечая моей бледности и подозрительного предмета в руках. — Ну и ночка... Этот парень из клуба, Маркус... слушай, я думала, такие бывают только в кино. Мы почти что не спали. Он такой внимательный, такой горячий… Знаешь, а мужской язык, оказывается, умеет не только болтать! Он им такие вещи вытворяет…

— Боже, убереги от подробностей, — хрипло фыркаю, пытаясь сбавить пыл Елены.

Как назло, в мыслях тут же всплывают воспоминания о Габриэле, а точнее, его языке, которым он тоже очень умело пользуется, когда захватывает себе в подчинение мой рот, заставляет кожу гореть и плавиться…

Подруга присаживается на стул, обхватывая руками чашку с моим недопитым со вчера кофе, и неожиданно мрачнеет. Ее взгляд тут же становится серьезным.

— А теперь о неприятном. Линда, я совсем забыла тебе ночью сказать. Пока мы ехали в машине, Маркус слушал новости по радио. Суд над Габриэлем перенесли на более ранний срок. Всё начнется уже через три дня.

Застываю с мусорным пакетом, полным подсохших лепестков в руках.

— Через три дня? — визгливо переспрашиваю, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Как ты могла об этом не знать, ты же адвокат!

— Да, я в таком же шоке, что узнаю об этом из новостей. Линда, ты ведь помнишь, зачем всё это? — Елена внимательно смотрит на меня, своим щенячьим взглядом. — Его отец рассчитывает на тебя. Похер на отца, я тоже. Ты, кажется, единственный человек, которого Габриэль готов слушать. Ты должна убедить его отказаться от своих признательных показаний, как можно быстрее, сказать, что это был самооговор под давлением. Если он не заберет слова назад на этой неделе... Его закроют. Надолго. А Альберт меня убьет, — истерично улыбается и, кажется, я замечаю, как нервно дергается её глаз.

Глупо уставившись в окно, где дождь смывает следы ночи, я понимаю: пока я помогала Габриэлю избавляться от призраков в моем доме, я едва не упустила момент, когда его собственная жизнь висела на волоске. Время вышло. Теперь пришла моя очередь его спасать. Но как это, мать его, сделать, когда человек не желает быть спасенным…?

Весь следующий день превратился для меня в одну сплошную, пульсирующую тревогу. Телефон стал моей персональной пыточной камерой: каждый гудок в трубке обрывался длинным, равнодушным молчанием. Габриэль не отвечал…

… Я меряю шагами гостиную, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой и ноющий узел. С каждой секундой меня сковывает почти физической, ломающей кости потребностью в человеке, который всего несколько часов назад хладнокровно лишил жизни другого на моих же глазах. Я откровенно ненавижу себя за это чувство, за эту «ломку» по монстру, но он был единственным, кто видел меня настоящую, кто разделил со мной тьму, сделав меня живой.

«Он не должен сесть. Он не может исчезнуть за решеткой. Он не может оставить меня одну», — эта мысль билась в голове, словно пойманная в кулак птица.