У ближайшего коттеджа на штакетнике сидела забытая кем-то кукла из голубой мутно-прозрачной пластмассы. Кукла была похожа на малайского долгопята-привидение: грустная мордочка, громадные янтарные глаза, застывшие в вечном удивлении, длинные суставчатые пальцы, крепко охватившие штакетину. Кукла была сделана мастерски, и, если бы не странная голубая полупрозрачная пластмасса, из которой отлили тельце, ее можно было принять за живую зверушку.

«Еще одна...» — индифферентно подумал я и шагнул к кукле, растирая зудящие от крапивы руки.

— Это ты со мной разговаривала? — напрямую спросил я.

Кукла приоткрыла скорбный рот и грустно призналась:

— Я.

Я ничуть не удивился. Устал удивляться. Куклой больше, куклой меньше... И кто у этой куклы чревовещатель, меня не интересовало. Деревня сплошных циркачей и кукловодов. И Наполеонов Бонапартов. Последних, правда, я пока не встретил, но завтра обещали познакомить с пришельцами. И в этом шеф оказался прав, будто предрек, — не только птеродактили могут быть вещими.

— Ты, случайно, не домовик? — на всякий случай поинтересовался я.

— Разве я похожа? — обиделась кукла. Говорила она с натугой, растягивая слова, словно ей было лень. Долгопяты, как и лемуры, и ленивцы, ночные животные, все делают обстоятельно, неторопливо, и кукла их старательно имитировала.

— Откуда мне знать? — пожал я плечами. — Домовика в глаза не видел.

Кукла подумала, замедленно моргнула.

— Зачем тогда сравниваешь? — протянула она.

— Я не сравниваю, а спрашиваю. А спрашиваю потому, что не видел.

Кукла снова подумала и изрекла:

— Мудрено что-то...

— Неужели мудренее сентенций птеродактиля Ксенофонта? — буркнул я.

— Ксенофонт и Хробак на тебе психологический тест отрабатывали, — грустно вздохнула кукла.

— Ах, вот даже как? — поежился я. Не ожидал, что обещанные Лией «ягодки» будут именно такими. Или это только «цветочки»?

— Значит, старика с птеродактилем Хробаком зовут? — уточнил я.

— Да.

— А кто он?

— Кто? — бесцветно переспросила кукла.

— Хробак. Леший, что ли?

Кукла подумала.

— Какой еще леший? Он — Хробак.

Ответ, как всегда, был впечатляющ. С маразматиками в деревне я уже познакомился, теперь, похоже, настала очередь тугодума. Одно другого не лучше.

— Хробак так Хробак, — согласился я. — А тебя как зовут?

Кукла вновь задумалась.

— Ля-ля, — наконец горестно произнесла она и продолжила: — Ля-ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля...

Я послушал-послушал, затем, стараясь говорить вежливо, перебил:

— Тебя не заклинило?

— Что значит «заклинило»?

— Запнулась на одном слоге, как заезженная граммофонная пластинка.

Кукла вздохнула, замедленно помигала и обидчиво сказала:

— Я свое имя говорила...

— А покороче можно?

— Как это?

Кукла оказалась не просто тугодумом, а тормозом. Еще тем тормозом.

— Василия-тракториста знаешь? — начал я издалека.

— Знаю.

— Так вот, сокращенное имя Василия — Вася. Понятно?

Голубое подобие малайского долгопята-привидения горестно покачало головой.

— Я и говорила свое сокращенное имя. Всего сто восемьдесят шесть слогов.

Я икнул. Сказать, что кукла «Ля-ля-ля и так далее» меня сразила, не то слово. Похоже, она выпендривалась, как птеродактиль Ксенофонт.

— Это что — очередной психологический тест? — натянуто поинтересовался я.

— Это мое краткое имя, — скорбно поправила кукла. — В полном титулярном имени восемь тысяч шестнадцать слогов.

Я не стал уточнять, что такое «титулярное имя», и без этого от бубякинских баек голова трещала. Что им, долгопятам, лемурам и ленивцам часов пять имя произносить, когда время тягучее и медленное? Спросил по-другому:

— Тебя здесь все по полчаса окликают или как-нибудь по-иному зовут?

Кукла снова подумала и медленно протянула:

— Нет, не все. Лиайя зовет Ля-ля.

— И я тебя буду Лялей звать, — заявил я.

— Не Лялей, а Ля-ля, — уныло поправила кукла.

— Хорошо, Ля-ля, — не стал я возражать.

Зверушка смотрела на меня скорбно-удивленными выпученными глазами, изредка полусонно моргала. Когда она говорила, маленький ротик открывался, но, сколько я ни приглядывался, так и не заметил, чтобы она дышала. И сквозь мутно-прозрачное тельце не было видно никаких внутренних органов. Определенно пластмасса.