Вернувшись на кухню, я быстро проглотила свою порцию остывшего завтрака и велела дочери собираться.

Что ж, думаю, пора и представиться, а то я всё про всех рассказываю, а про себя забыла!

Меня зовут Саша Сергиенко. Да-да, имя и фамилия у меня мужские. Ну и характер соответствующий - несгибаемый и упрямый.

Я работаю учителем русского языка и литературы. Живу в том самом доме, где прошло моё счастливое детство. А из близких людей у меня только Аня и подруга Варька.

Раньше у меня была большая семья: любимые родители, муж и ребёнок. Но шесть лет назад началась чёрная полоса. Нас словно преследовал злой рок. Сначала в автокатастрофе погибли родители. Полгода после их смерти я не могла прийти в себя. Ходила, что-то делала, занималась ребёнком, но словно и не жила. Год спустя боль стала утихать - видимо, время и правда лечит. А ещё через год мой муж оказался пассажиром разбившегося лайнера. О крушении самолёта я узнала из новостей. Оставив Аню Варьке, два дня просидела в аэропорту вместе с родственниками других погибших, надеясь узнать хоть что-то. Но новости были неутешительными: самолёт взорвался и упал в океан. Тело моего мужа, как и тела многих пассажиров того злополучного рейса, не нашли. У меня даже не было возможности его похоронить.

Вот жил человек: работал, отдыхал, смеялся, грустил, любил… А потом просто исчез. Словно его и не было. Не осталось даже могилы, куда можно прийти и поплакать. Почему-то именно это осознавать было страшнее всего.

Я не хотела жить. Лишь одна мысль удержала меня от ужасного шага - я не имела права оставить свою дочь совсем одну на этом свете. Так я выдержала этот удар.

Сейчас мою жизнь не назвать ни счастливой, ни несчастной. Я живу как все. От большинства людей меня отличает только неиссякаемый оптимизм, которому я научилась, лишь потеряв всё. Теперь я вижу что-то хорошее во всём, что меня окружает. И научила этому дочь.

Встряхнув головой, я отогнала грустные мысли, быстро оделась и взглянула в зеркало. На меня смотрела стройная шатенка с румянцем на щеках, задорными голубыми глазами и непослушными прядями, выбивавшимися из-под шапки. Довольная, я улыбнулась отражению и пошла торопить дочь.

Аня, запыхавшись, застёгивала сапоги. Я попыталась помочь, но она оттолкнула меня. Карие глазки вспыхнули гневом.

– Мама! Я уже взрослая, сама справлюсь!
– заявила она.

Ну да, конечно, сама. Вся в отца. Такая же гордая. Да и внешне - копия Артёма: облачко светлых кудрявых волос, карие глазки в обрамлении пушистых ресниц, курносый любопытный нос. Но иногда мне становится грустно. Если она такая «взрослая» в восемь лет - что же будет в пятнадцать?

Закончив сборы, мы вышли на улицу. Пока я запирала дом, Аня отвязала Джека и выскочила со двора.

– Мама, догоняй!
– весело крикнула она и умчалась вслед за псом.

Я с трудом шла, утопая в снегу. Анюта и Джек резвились в сугробах, ныряя в них с головой.

– Осторожно, простудишься!
– попыталась я предостеречь, но дочь лишь махнула рукой.

«Все деревья в серебре», - вспомнилась строчка из детского стихотворения. Лес и правда выглядел сказочно. Укрытый снегом, он искрился и переливался в лучах солнца. Морозный воздух щекотал ноздри. Я спрятала руки глубже в карманы и, улыбаясь, шагала по снегу там, где раньше была тропинка, прокладывая себе дорогу.

Внезапно Джек залился лаем. Остановившись у сугроба, он принялся яростно копать снег, тонко взвизгивая.

– Джек, что ты там нашёл?
– Аня обернулась и бросилась к собаке.

Нехорошее предчувствие кольнуло сердце.

– Аня, стой!
– крикнула я и бросилась за дочерью.

– А-а-а-а-а!!!
– завизжала Анюта.
– Мама! Мамочка!

Я подбежала к дочери и, обняв её, увидела причину её ужаса. Из-под снега выглядывала… рука. Ухоженная женская рука с длинными ногтями цвета крови и тускло поблёскивающим кольцом на безымянном пальце.

– Господи… - прошептала я, чувствуя, как от ужаса шумит в голове.
– Господи, что же это?

Джек продолжал суетиться вокруг сугроба. Он нервно повизгивал и недоумённо поглядывал на меня, будто хотел сказать: «Что это ты, хозяйка? Давай раскопаем и посмотрим!»

Наконец я опомнилась. Стала оглядываться по сторонам в поисках подсказки. Взгляд упал на сухое дерево рядом. Я отломала большую ветку, отряхнула с себя снег, осыпавшийся с дерева, и осторожно повела веткой по сугробу. Пёс в нетерпении скакал рядом, скуля и порываясь помочь. Анюта прижала кулачки к груди и смотрела за моей рукой широкими от ужаса глазами.

Прошло минут пять, прежде чем мы увидели её…

Женщина, чьё лицо вдруг показалось мне смутно знакомым, была очень красивой. Иссиня-чёрные волосы, разметавшиеся на снегу, длинный тонкий нос, едва приоткрытые пухлые губы и неподвижный взгляд зелёных глаз. Всё портила лишь маленькая дырочка во лбу чуть выше переносицы и тонкий ручеёк крови, сбежавший к виску. Застывшими руками она прижимала к груди дорогую кожаную сумку. Из-под распахнутой шубы виднелось зелёное платье и золотая цепочка.

Всё это я ухватила взглядом мгновенно, а потом, вздрогнув, отвернулась и обняла дрожащую дочь.

– Мам, она что, умерла?

Анюта смотрела на меня глазами, полными слёз. Я решила, что лучше сказать правду, и кивнула:

– Да, солнышко. Эта тётя умерла. Так бывает. Не плачь, пожалуйста!

– Но почему? Почему она умерла?

– Не знаю, - всё-таки соврала я. Как я могла сказать дочери, что тётю застрелили!
– Сейчас мы вызовем полицию, и они всё узнают, хорошо?

Анюта кивнула, не отрывая взгляд от незнакомки. Дрожащими руками я достала телефон и позвонила в полицию. Потом набрала подругу и попросила забрать Анюту: не хотела, чтобы дочь оставалась здесь. Мне казалось, над поляной витает запах смерти Впрочем, я всегда была слишком мнительной.