Но этим же вечером Павел уехал, предварительно переговорив с Сергеичем, на что тот дал согласие посодействовать в выяснении сложившейся ситуации, и все прищелкивал при этом языком, и цыкал зубом, приговаривая:

— Это же надо, такая красивая девушка, а вот поди ж ты...

Что он имел в виду, оставалось загадкой. Отец Дмитрия «загудел» где-то на даче с остатками коньяка у какого-то начальника главка по фамилии Ласточкин, который якобы брал к себе на стройку прорабом Дмитрия, и в понедельник надо было уже быть у него. «Как штык!» — рычал в телефонную трубку поддатый отец.

Было похоже, что горбачевский сухой закон имел реакцию Соединенных Штатов Америки 1929 года. Чем сильнее закручивали гайки на «кефирных свадьбах», тем больше гудел электорат.

— Ну вот, теперь и отец «придушивать» начал, — ответил на вопросительный взгляд Кармен Дмитрий.

Она подсела рядом на диван.

— Может, нам действительно расстаться? Они же всю жизнь тебе поломают...

— Забудь, — бросил он, как отрезал. — Прежде чем они мне и тебе жизнь перекорежат, я у пары ихних фоксов поломаю хребты, все не напрасно будет вышку получать или пятнашку мотать на строгаче. Хватит об этом.

— Вот уже и ночь на дворе, и какая звездная, — подхватила Кармен. — А вон, вон звезда падает! А я успела загадать желание, — вскрикнула она. — Ты слышишь? Успела, — шептала она ему нежно в ухо, и он, повинуясь ей, искал в полумраке ее жадные губы. Жизнь продолжалась и обещала быть бесконечно прекрасной...

Дела закрутились. Павел уехал на неделю в Северодвинск. Сергеич не подвел, выяснил через своих бывших коллег все, что можно и нельзя. Дмитрий устроился прорабом на одном из участков приятеля отца. Отец быстро забывал обиды и огорчения, которые часто подбрасывал ему Дмитрий, так было и в этот раз. В Управлении ему выписали аванс — как специалист, он пришелся ко двору, одним росчерком переписав на себя наполовину разворованный строительный участок, так что аванс, получалось, ему дали не за красивые глаза. Купив отцу с «первой получки» бутылку марочного коньяка, Дмитрий получил прощение и «отпущение грехов» с полным примирением. Теперь уже отец, дегустируя молдавский «Аист» и не прекращая курить, обещал ему:

— Да я этих сук порву, как тузик грелку. Они у меня запомнят бывшего спецпереселенца по статье 58 часть 10, они у меня узнают, на что способен штрафбатовец, я еще не все зубы потерял и кадык кой-кому перегрызть сумею...

Все это Дмитрий слышал множество раз в хмельных срывах отца, но понимал, что в такую минуту тот действительно способен на подобный выверт и выполнить свою угрозу может вполне легко, как старый матерый волк. Его еще мощные, татуированные мудреными, сорокалетней давности рисунками плечи напрягались литыми буграми мышц при каждом эмоциональном выкрике.

— Я им не фраер, будут, сявки, знать в следующий раз, на ком свои зубы точить. — Он уже воспринимал все будто происходящее с ним самим. Дмитрий смотрел, улыбаясь, на отца и думал: «Еще крепок казак Тарас Бульба в свои неполные шестьдесят лет». — Я им покажу кузькину мать, как обещал Никита с трибуны ООН. — Отец тут же перескочил на другую тему и продолжал ее развивать: — А я ведь тогда, как реабилитированный и уже журналист, был принят в штат пресс-центра Никиты Сергеича Хрущева, да... Был в обойме, так сказать, доклады делал. Только он «гадил» на все наши доклады. Прочтет строчки три-четыре, а потом его несет неизвестно куда. Непредсказуемый был, зараза, — тем и хорош, подлец этакий, — блаженно закатывал отец глаза. — Я им экспромт выдал, после того как Никиту сняли:

Удивили всю Европу,

Показали простоту.

Десять лет лизали жопу,

Оказалось, что не ту...

После него меня и поперли при Брежневе, но, правда, без последствий, мужик-то он был незлопамятный.

А Дмитрий слушал и думал в это время, как бы побыстрей слинять от отца на тринадцатый этаж в жаркие объятия Кармен. А тот и не догадывался о двойной жизни своего «блудного сына». Наконец прикончив поллитровку и бросив ее в мусорное ведро, как всегда изрек:

— А что же ты ведерочко опять забываешь вынести?

— Да вот ждал последней лепты. — И, подхватив ведро, ринулся к мусоропроводу на выход.

— Ну-ну, — одобрительно проводил его отец недоуменным взглядом.

Кармен ждала его, и ее совсем не удивило, что он, запыхавшись, ввалился к ней «в гости», в шлепанцах и с пустым пластмассовым ведром.

— У меня для тебя ужин стынет, — упрекнула она.

— Извини, ну никак не мог оторваться раньше.

— Быстро иди мой руки и садись за стол, будем ужинать. Я без тебя не хотела, — улыбнулась Кармен.

Им было хорошо и уютно вдвоем за столом на чужой кухне, и даже казалось, что они уже семья и это их дом, и было радостно им за немудреным ужином, и позже, в огромной, просто великолепной постели Павла, они были абсолютно счастливы.

Рано утром Дмитрий тихо вышел из квартиры, оставив сладко спящую и чему-то улыбающуюся во сне Кармен. Дома нашел так же крепко спящего отца в носках и брюках с подтяжками поверх майки. Он громко храпел на своей неразобранной постели. Рядом на столе стояла новая ополовиненная бутылка его любимого коньяка, в пепельнице высилась гора окурков.