Гилберт, отойдя от конюхов, на мгновение замер, глядя на окно покоев Элианы. В груди всё ещё саднило после разговора с Томасом, но он заставил себя выпрямиться.

“Она должна сама выбрать, — мысленно повторил он. — И если её выбор — не я, я должен это принять”.

Он глубоко вдохнул свежий утренний воздух, наполненный ароматами скошенной травы и цветущих кустов роз вдоль дорожки. Где-то вдалеке зазвучали голоса — слуги готовились к дневным хлопотам. Гилберт тряхнул головой, отгоняя тяжёлые мысли, и направился к кузнице: сегодня предстояло много работы.

***

Элиана, всё ещё стоя у окна, заметила, как Гилберт уверенным шагом идёт к кузнице.

Его осанка, решительные движения — всё это говорило о внутренней силе, которая так импонировала ей.

“Он умеет быть стойким, — подумала она. — Даже когда больно”.

В дверь постучали.

— Войдите, — отозвалась Элиана.

На пороге появилась Марта с корзиной свежих цветов.

— Миледи, — служанка присела в поклоне, — я принесла пионы из сада. Они так хорошо сочетаются с цветом вашего платья. Разрешите расставить их в вазах?

— Конечно, Марта, спасибо, — Элиана улыбнулась. — Ты всегда знаешь, как сделать комнату уютнее.

Марта принялась расставлять цветы, а Элиана вернулась к столу, где лежало письмо брата. Она ещё раз пробежала глазами строки, представляя, как скоро увидит Томаса вживую — его улыбку, озорной блеск в глазах, который не исчез даже после всех испытаний.

— Марта, — вдруг спросила она, — ты слышала что-нибудь о том, где сейчас Томас? В письме он не указал точного дня приезда.

— Говорят, миледи, он задерживается из-за дел в деревне, — ответила служанка, аккуратно расправляя лепестки. — Но должен прибыть через три-четыре дня. Капитан стражи уже получил распоряжение подготовить почётный эскорт.

— Хорошо, — Элиана кивнула. — Тогда нужно успеть привести в порядок гостевую комнату. И… Марта?

— Да, миледи?

— Подбери что-нибудь из моих старых платьев. Хочу, чтобы комната Томаса напоминала ему дом.

— Разумеется, миледи. Я всё устрою.

***

Тем временем в кузнице Гилберт помогал кузнецу подковывать лошадь. Удары молота гулко разносились по двору, искры летели в стороны, а жар от горна приятно согревал в прохладное утро.

— Ты сегодня какой-то тихий, Гилберт, — заметил кузнец, вытирая пот со лба. — Что-то случилось?

— Всё в порядке, мастер Ивар, — Гилберт выпрямился. — Просто думаю о своём.

— О леди Элиане, небось? — кузнец хитро подмигнул. — Видел я, как ты вчера с ней говорил.

Гилберт слегка покраснел.

— Она… она заслуживает счастья, — тихо произнёс он. — И я хочу, чтобы оно у неё было.

— А ты? — Ивар положил руку ему на плечо. — Ты разве не заслуживаешь?

— Может, и заслуживаю, — Гилберт вздохнул. — Но счастье — это не только то, что хочешь ты. Это ещё и то, чего хочет другой человек.

Кузнец помолчал, задумчиво разглядывая заготовку подковы.

— Мудрые слова для молодого парня, — наконец сказал он. — Знаешь, я когда-то тоже любил девушку, которая выбрала другого. Было больно. Но потом я встретил свою жену, и понял, что та боль была ступенью к настоящему счастью. Может, и тебе стоит посмотреть вокруг? Мир не заканчивается на одной любви.

Гилберт улыбнулся — на этот раз искренне.

— Спасибо, мастер Ивар. Вы всегда знаете, что сказать.

— Да я просто старый болтун, — кузнец рассмеялся. — А теперь давай заканчивать с этой лошадью. У нас ещё три подковы на очереди!

Гилберт кивнул и взялся за инструмент, но мысли его всё ещё витали далеко от кузницы. Он машинально подбивал подкову, а перед глазами вставали картины: вот Элиана смеётся, слушая рассказ Виктора; вот она смотрит на него с благодарностью, когда он передаёт письмо от брата; вот её лицо, озарeнное утренним солнцем, когда она говорит: “Спасибо за всё”.

“Он прав, — думал Гилберт, чувствуя, как тяжесть в груди понемногу рассеивается. — Я хотел, чтобы она была счастлива. Но разве счастье — это когда я навязываю ей свою волю? Разве это любовь — заставлять её выбирать между мной и безопасностью, которую даёт Виктор?”

Он вспомнил глаза Томаса — такие ясные, такие уверенные.

— Она и так счастлива, — сказал мальчик.

И в этих словах была чистая, незамутнённая истина.

“Может, настоящая любовь — это не цепляться изо всех сил, — продолжал размышлять Гилберт. — А отпустить. Дать ей свободу. И если она когда-нибудь вернётся ко мне — то не из чувства долга или вины, а по-настоящему. По своему желанию”.

Внезапно он ощутил странное облегчение — словно сбросил с плеч ношу, которая давила на него уже много месяцев. Да, будет больно.