Выстрелы становятся точечнее, криков — меньше. Будто всё медленно идёт к финалу.

Запах пороха забивает лёгкие. Он жжётся в носу, противно оседает на языке, будто я лизнула ржавую батарею.

Уши звенят, и даже сквозь шум я чувствую, как в груди пульсирует паника.

А потом — ничего.

Словно кто-то полностью выключил звук. Абсолютная, звенящая тишина. От неё становится не по себе.

— Всё?

Я шепчу это настолько тихо, что почти не слышу сама. Кажется, воздух звенит — звуки стрельбы будто оставили послевкусие, металлический звон в ушах.

— Закончилось, — отвечает Таир.

Я поднимаю руку. Порванная ткань, красные пятна, грязь, пыль. Кожа горит, саднит, гудит так, будто внутри включили тревожную сирену.

Царапины будто покрылись тонкой коркой стекла, и каждое движение — как по наждачке. Боль острая, жгучая, вкрадчивая. Противная.

Но больнее от того, что всё это я сделала зря. Даже никак не помогла, а разбила кому-то окошко.

Моя грудь поднимается резко, словно дыхание вот-вот оборвётся. Я смотрю в сторону — на чужое разбитое окно, на клочья штор, свисающие наружу.

— То есть… — я шмыгаю носом, чувствуя, как что-то подступает к горлу. — Это всё зря? Я зря чужое окошко била?

— Блядь, — цокает Таир. — Ну хочешь — заберись внутрь чужой хаты. Используем её.

— А толк будет?

Он молчит. И одного его взгляда хватает, чтобы всё стало ясно. Всё зря.

Я хотела помочь. Хотела сделать хоть что-то. Я порвала кофту, разбила кулаки, пыталась нас спасти, била стекло до хруста в костяшках, до боли, до крика.

А у него — у этого демона, сукина сына, властного, молчаливого ублюдка — у него всё было схвачено.

Он просто не сказал. Видимо, не посчитал нужным. Потому что этот ублюдок не привык ни перед кем отчитываться!

Таир выводит меня из переулка, а я не сопротивляюсь. Хочется убраться подальше как можно быстрее.

Страх всё ещё гудит в костях, заставляя бояться, что всё повторится. Просто минутная передышка.

Новая машина подъезжает быстро. Таир распахивает передо мной дверь и с силой подталкивает внутрь.

Я молча забираюсь внутрь, стараясь слишком сильно не оглядываться. Не хочу видеть, во что превратились улицы.

Мы молчим. Точнее я — у меня вообще нет сил разговаривать или что-то спрашивать.

Накрывает какая-то апатичная пустота, затягивающая в себя все эмоции и энергию.

А вот Таир разговаривает с кем-то по телефону. Рявкает, приказывает, что-то обсуждает.

Звуки пульсируют, как через вату. Я даже не вслушиваюсь, продолжаю тонуть в киселе апатии.

Моя рука пульсирует. Я прижимаю её к себе, как ребёнка. Ладонь дрожит, ткань уже прилипла к порезам, и я чувствую, как тянет кожу при каждом движении.

Ранки не глубокие — это я понимаю. Но гудят, зудят, саднят. Особенно в запястье.

Плакать не хочется. И хочется. Одновременно. Не потому, что больно. А потому что пусто. Внутри будто кто-то выжег всё.

Адреналин ушёл, оставив после себя сухую пустыню. Ни страха, ни радости. Только дрожь в груди, будто сердце качает не кровь, а чёрную пустоту.

— Раны не серьёзные, — голос Таира прорывает глухоту. — Нормально всё.

— А? — я с трудом поднимаю взгляд. Только сейчас понимаю, что он говорил со мной. — Что?

— Говорю, порезы не страшные. Поверхностные. Сейчас подлатают и норм будет.

— А ты врач, что так уверен?

— Когда живёшь в моём мире — подобное приходится учить. Так что считай — заключение профессионала озвучиваю.

Мы подъезжаем к какому-то зданию, и только когда дверь хлопает за мной, я понимаю: это больница.

Таир идёт вперёд уверенно, будто здесь вырос. Широкими шагами пересекает коридоры, не останавливаясь, не озираясь.

Он выглядит так, словно был здесь не раз. И вообще всё здание принадлежит ему. Хотя, я не думаю, что Таир частый гость именно здесь.

Просто умеет производить нужное впечатление.

Заводит меня в какой-то кабинет. Там уже ждёт врач. Молча кивает, подзывает. Я сажусь на кушетку, замираю, когда он берёт мою руку.

Врач обрабатывает ранки, порезы на ладони, запястье. Где-то глубже, где-то просто царапины, но всё равно неприятно, как будто меня расковыряли до конца.

Я стойко стараюсь пережить весь осмотр, хотя приятного мало. Радует хоть то, что я тут не умираю.

Уже плюсик.

Врач выходит, оставляя нас вдвоём. Таир, конечно, тут же достаёт сигарету. Прямо в кабинете.