— Говорил же, — усмехается он.

— Да-да. Раны не несут угрозы жизни, ты молодец. А как насчёт пули, которую я могла схлопотать?!

— Не схлопотала же.

— Чудом! Боже, это всё из-за того, что Сивый оставил компромат? Из-за какого-то долбаного наследства люди могут убивать?

Я качаю головой. Меня реально трясёт. То ли от злости, то ли от несправедливости. Это же незаконно.

Это против всех норм, принципов, кодексов. Я учила, бляха, Конституцию! Уголовное! Это всё должно защищать!

— Не бывает так! — я качаю головой. — Не должны люди так поступать. Похищать. Убивать. Стрелять. Из-за долбаного пакета документов?!

— Не знаю, — выдаёт Таир, выдыхая дым.

— Не знаешь чего?

— На кого именно покушение было, кис. На тебя или меня. Не у одной тебя есть наследство, за которое готовы убить.

— На кого именно покушение было, кис. На тебя или меня. Не у одной тебя есть наследство, за которое готовы убить.

Я хмурюсь, словно пытаюсь разглядеть смысл его слов сквозь пелену из морфина и шока.

Мир под кожей будто сбоит. Как будто кто-то открыл люк под ногами, и я стою — на краю, поглощаемая пустотой.

— У тебя есть наследство?! — восклицаю, дёрнувшись, как будто меня ужалили. — Какое?! От Сивого?!

— Надо будет сказать, чтоб дозу обезбола тебе снизили, — не моргнув, выдыхает он, затягиваясь. — А то тупеть начинаешь.

— Прекрати! Ты не можешь просто вот так сбросить на меня информацию, и дальше молчать! Пока я только про Сивого слышала!

— Естественно. Он один-единственный. А остальные семь миллиардов людей нахер пошли.

— Восемь, — бурчу. — Уже восемь миллиардов.

Он закатывает глаза, будто я его раздражаю. Да чтоб у тебя, Таир Исмаилов, эти глаза так закатились, что ты новости больше читать не мог, инфицированный демонический упырь.

Как же он меня бесит. Как он вообще может бесить ТАК СИЛЬНО?! Это что за сверхчеловеческие способности?!

Таир не спешит ничего объяснить. Просто затягивается сигаретой и стряхивает пепел в чужую кружку.

Смотрит на какую-то сувенирную статуэтку, как будто она ему нахрен интереснее, чем я!

Я его ненавижу. В этот момент — всем нутром. Какой же он сноб. Хладнокровный, наглый, самодовольный тип, у которого всё всегда под контролем.

Я начинаю дышать чаще. Челюсть ноет от сжатия. Злость, едкая, тягучая, медленно поднимается от живота вверх, заполняя всё внутри.

Меня только что могли убить, между прочим! А ему словно вовсе плевать на всё.

Я бы всадила ему эту статуэтку в лоб, честно. И глазом бы не моргнула. Вон она, красивая такая, тяжёлая. С золотой вставкой. Так и просится в чью-то наглую башку.

Я рвано выдыхаю. Пальцы вжимаю в края кушетки, будто пытаюсь за них заякориться. Не броситься на мужчину.

Раны на руках зудят под бинтами, но это даже не физическая боль. Это просто подливка к основному блюду. К гневу. К бешенству.

Я резко спрыгиваю с кушетки. Делаю шаг в его сторону, резко, с инстинктивной яростью, но тут же торможу.

Стоп.

Во-первых — я его грохну. Это отлично.

Во-вторых — меня за это посадят. А вот этот фактик мне не очень нравится.

Проблема в том, что удовольствие будет коротким, а последствия — длинными.

Агрессия — отягчающее обстоятельство. Прямой мотив — налицо. Свидетелей — вагон.

И если судья будет с такой же харизмой, как моя мать — то мне не то что условный срок не светит, мне книжкой уголовного кодекса по башке дадут и скажут: «учи, Валюша, с пятилетней отсрочкой до УДО».

А в-третьих, агрессией ничего не добьёшься. Таир не из тех, кто на визг реагирует. Он скорее меня за шкирку поднимет, чем сядет на семейную терапию.

— Что? — хмыкает. — Готова идти?

— Мы ещё ждём врача, — говорю, стараясь звучать спокойно, но голос всё равно срывается. — И я просто… Я…

— Ты — просто ты. Понял. Логично.

Я же человек мирный. Почти юрист. Почти светлый образец для брошюры «женщина и закон». Но когда он открывает рот — хочется взять уголовный кодекс и вбить его в него физически.

Вот честно: если он и дальше будет так себя вести, мне нужен будет не адвокат, а психиатр.

Я с шумом втягиваю воздух. Чтобы не рявкнуть и не вцепиться в этого мерзавца с кулаками.

Я делаю шаг ближе. Зачем? Не знаю. Может, чтобы он, наконец, понял, что перед ним не хрупкое украшение интерьера, а женщина с характером.